В середине нулевых меня срочно вызвали в хрущёвку на Ленина: сосед с первого этажа пошёл по подъезду просить соль и пырял тесаком каждого, кто открывал. В комнате убитой шестнадцатилетней девушки я нашёл её дневник с последней записью о желании умереть молодой. Спустя двадцать лет на новом вызове в том же доме я увидел на стене подростка портрет той самой рыжей девушки, которую он никак не мог знать.
В пятницу вечером я зашёл в лифт своей старой хрущёвки за пивом и чипсами — и вышел на площадке, где ключ не подходит к собственной двери, а у соседних дверей нет ни замков, ни ручек, ни глазков. За окном — сплошное бордовое небо, в телефоне вместо названия города пляшут нечитаемые символы, а вместо зелени во дворе — металл. И единственное, что ещё работает в этом доме, — это лифт.
