Мужчина, переживший смертельное падение в лифте, просыпается в больничной палате с ожогами четвёртой степени. Врачи не верят в его выживание, но он слышит их голоса и чувствует чужую боль в груди.
Ночью в пустой инфекционной больнице я заглянул в палату и увидел спящую женщину. Наутро санитарка заверила меня, что этаж абсолютно пуст.
В подвальном кабинете без окон новый хирург проводит мануальное исследование, но внезапно гаснет свет — и на плечо ложится вторая рука. Когда свет возвращается, в кабинете оказывается совсем другой врач и пожилой электрик.
Человек, переживший страшную трагедию, заперся в собственном сознании, создав идеальный мир, где живет обычной жизнью. Врачи смогли лишь однажды пробиться в его иллюзию, чтобы оставить там послание. Но что, если этот мир — не просто плод больного воображения?
Пациент на операционном столе не помнит ничего, кроме своего имени, а доктор с медсестрой слишком хорошо знают, что с ним делать. Хирург уверяет, что это спасёт рассудок, но от его инструментов веет не лечением, а чем-то куда более страшным.
В любой психиатрической лечебнице или морге попросите встречи с тем, кто называет себя «Хранитель Рассудка», произнеся кодовую фразу. Если работник ответит отрицательно, молитесь о быстрой смерти — боль от его слов будет нестерпимой.
В государственной больнице, где ночные смены тянутся бесконечно, терапевт встречает девятнадцатилетнего пациента, чье тело прошито живыми червоточинами — порталами в иное измерение. Она не пытается его лечить, а изучает эти звездные раны, пока он не задает вопрос, от которого у нее перехватывает дыхание.
В питерской больнице дежурному врачу снится кошмар: гниющий старик трётся щекой и шепчет про соль. Проснувшись в судорогах, он едет домой — и встречает того же мертвеца на ночной дороге, а затем слышит его шёпот и чувствует трупный запах уже в собственной ванной.
В старой тряской «скорой» человека, скованного смертельной слабостью, везут в «умиралище». Рядом — жена и дочь с обреченными лицами, а сам он чувствует: всё слишком реально для сна, и где-то здесь кроется дурной подвох.
Ночью в московской больнице запирают все двери на мощные засовы, и даже за тысячу рублей охранники не выпускают пациентов на улицу. Из окна палаты на шестом этаже я заметил в темноте странное шевеление, а персонал признался: на территории после заката кто-то бродит.
В июне 1972 года в больницу Седар-Седая вошла женщина в забрызганном кровью халате. Её лицо было гладким, как у манекена, а челюсти сжимали окровавленное мелкое животное. Даже видавшие виды врачи не могли смотреть на неё без содрогания.
Август 1944 года. Подбитый американский бомбардировщик падает в тайге под Комсомольском-на-Амуре, экипаж эвакуируется на советскую территорию. Спустя девять дней городская больница, куда накануне тайно доставили странного буйного пленного в иностранной форме, сгорает дотла от бомб неизвестных ВВС.
В реанимационном отделении тихим воскресным вечером медбрат Лёня открывает дверь на звонок — и никого не находит. Старая медсестра мрачно предупреждает: тот, кто звонит, может оказаться не человеком, а давней больничной легендой.
В канун Нового года Соня возвращается домой с младшей сестрой Аделиной, которая только что выписалась из больницы. Девушку пугает не столько странное поведение сестры, сколько зловещая улыбка и взгляд, от которого стынет кровь. Соня чувствует, что за старые грехи пришло время расплачиваться, но сделать вид, что всё нормально, придётся — ведь врач велел окружить её заботой.
Старый друг получает письмо от приятеля, с которым не виделся много лет. Тот описывает жуткий сон, где он стал рассказчиком, попал в больницу, а затем к нему в палату проникло нечто — человек без головы.
Ночью в больничной палате, где один за другим умирают пациенты, слышен цокот каблуков и грохот каталки. Тот, кто отказывается от обезболивающего, начинает замечать, что визиты эти не случайны.
В больничной палате умирающий старик видит в окне силуэт. Тот загораживает солнце — и поворачивает голову, как сова. Из грязной спины торчит ржавый винт.
После операции в реанимации я ненавидела жизнерадостную медсестру за дверью. А ночью мне приснилось, как я целую её в губы на собственных похоронах, и её кожа превращается в прах. Проснувшись, я услышала в коридоре суету и женский плач.
В начале девяностых московские педиатры заметили пугающую тенденцию: у новорождённых из одного района массово фиксировали задержки развития и нервные расстройства. Молодой аспирант, взявшийся за расследование, выяснил, что всех пострадавших матерей объединяет лишь одно — они лежали на сохранении в одной и той же больнице.
