В блокадном Ленинграде, где смерть стала привычным соседом, истощённая девочка Шура однажды замечает за окном странный свет. На пустыре, среди мрака и голода, стоит снеговик, который держит в руке горящий бенгальский огонь.
В блокадном Ленинграде Яна замечает, что её мать стремительно превращается в бесплотную тень, а соседка-пианистка бесследно исчезает. Младший брат упорно твердит о ночном великане по имени Африкан, и даже дворник, кажется, знает о нём больше, чем хочет показать.
В блокадном Ленинграде, в доме, где одна за другой опустели две квартиры, мать семейства решается выйти на лестничную клетку. Там она сталкивается с соседкой, которая выглядит подозрительно сытой среди всеобщего голода.
В старом питерском доме, где в стенах скребутся тени, а в дымоходах воют сырые ветра, домохозяйка Ксения получает жуткое предупреждение от полоумной соседки: сегодня ровно 74 года, как её сестра Тоня умерла от голода в блокаду и теперь бродит по этажам, разыскивая свою трёхлетнюю дочь. Ночью Ксения просыпается от того, что в окно лезет нечто в рваном пальто — тщедушный скелет с запавшими глазницами, который издаёт дикий вой и направляется к детской кроватке.
В антикварном гарнитуре из блокадного Ленинграда, купленном для домашнего кабинета, обнаружился тайник — под обивкой дивана, на котором застрелился бывший владелец, десятилетиями скрывался странный предмет. Киевский антиквар, мечтавший о мистике, наконец-то её получил: из разрезанного войлока показался филигранный жезл из слоновой кости, увенчанный головой слона в короне. Но чем глубже он вглядывался в серебряное обрамление, тем отчётливее понимал: эта находка не просто хранила чью-то тайну — она сама жаждала быть найденной.
В питерской коммуналке, где прошло моё детство, мы с другом Димкой рисовали за столом зимним вечером. Когда я отвлёкся, в моём альбоме появилось кривое солнышко, которое никто из нас не рисовал. Димка спокойно сказал, что это «Саша пришла», и начал рассказывать историю о девочке, жившей здесь в блокаду.
В блокадном Ленинграде, где смерть стала привычнее хлеба, истощённая Светлана выходит за пайком, которого ещё нет. На безлюдной улице она встречает мужчину, чей голос звучит слишком ровно, а взгляд слишком спокоен для мира, где люди умирают стоя. Он говорит о смерти как о чём-то обыденном, но сам будто не принадлежит этому голоду.
